Статья открывает тематический номер, рассматривая проблему «советского» как особой реальности, существующей на пересечении материального и воображаемого, институционального и экзистенциального. Три модуса работы с этой реальностью – мышление, воспоминание и описание – не рядоположены, но сплетены в исследовательскую оптику, укорененную в самих советских интеллектуальных традициях: от формального метода и деятельностного подхода до феноменологии и исторической поэтики. Анализируется внутренняя драматургия советской мысли: от авангардных экспериментов Матюшина до эпистолярных диалогов позднесоветских интеллектуалов. На материале статей номера показано, как конструировался канон «советского» – в переписывании понятий пространства и человека, в полемике о «майолике» Дворца Советов, в трансформациях ленинского плана монументальной пропаганды, в «советском» евразийстве, в сложной рецепции Карсавина и Лосева. Особое внимание уделено современным стратегиям работы с советским наследием – от иронического ресайклинга до построения строгой теории гуманитарного познания.

Статья посвящена поискам и экспериментам М.В. Матюшина, одной из ключевых фигур русского авангарда, в области теории расширенного смотрения (система «Зорвед») и «четвертого измерения», основные идеи которой изложены в статье «Опыт нового ощущения пространства». Отмечается идейная общность и творческая близость с Е.Г. Гуро и К.С. Малевичем. Рассматриваются основные теоретические труды Матюшина и его деятельность в ГИНУКе, в котором он возглавлял Отдел органической культуры (Государственном институте художественной культуры) в Ленинграде с 1923 по 1926 г. Матюшин верил в безграничные физические возможности человека, его глаз и зрительного нерва, рассматривая их как инструмент для восприятия «бесконечно изменяющегося образа мира». Его концепция «Зорвед» (зоркость + ведение) была направлена на раскрытие скрытых способностей человека, расширение привычных границ восприятия звука и цвета, превращение человека в космическую силу.

В приложении публикуется авторизованный текст статьи «Опыт нового ощущения пространства» с авторской правкой, хранящийся в архиве Н.И. Харджиева в РГАЛИ.

В статье вводится в научный оборот серия документов 1930–1940-х гг., связанных с полемикой вокруг проекта знаменитого Дворца Советов. Предлогом для публикации стало обсуждение правомочности применения термина «майолика» к произведениям русского керамического искусства, особенно – в области архитектурной керамики. В приведенных документах обрисована позиция по этому вопросу ведущих мастеров русской керамики – А.В. Филиппова, Д.М. Ципировича и их современников – искусствоведов и архитекторов. Поэтому рекомендуется и далее использовать термин «майолика» в отношении архитектурных элементов русской архитектуры — именно так его применяли художники и историки искусства на протяжении всего XX века.

В статье формулируется гипотеза о парадоксальности влиянии русского формализма на раннесоветскую культурную политику. Ранние манифесты русского формализма с его призывами к автономизации науки о литературе и исследованию специфических принципов «сюжетосложения» вне социального и биографического контекста могут рассматриваться как симптом революционной ситуации. По более поздним оценкам Виктора Шкловского, ранний формализм был выражением своеобразного номинализма, воспринимавшего изолированные «вещи» и не ставящего проблемы единства мира. Однако именно подобное разведение «культурных» и «базисных» рядов могло быть использовано для изучения принципов культурной эволюции, понимание которых требовалось для раннесоветского языкового и национального строительства. Эта идея иллюстрируется примером из работ о языковой эволюции одного из основателей ОПОЯЗа, лингвиста и ученика Бодуэна де Куртене – Евгения Поливанова, ставшего активным участником советского языкового и культурного строительства. Поливанов, как и Шкловский, доказывал невозможность установления прямой корреляции между языковой эволюцией и социальными процессами. Согласно высказанной в статье гипотезе, подобная формалистская методология вполне отвечала задачам раннего советского языкового и культурного строительства, с учетом сложности институциональных трансформаций и политического контекста эпохи.

Принятием Декрета Совнаркома «О памятниках республики» от 12 апреля 1918 г. советская власть поставила перед художниками задачу пропаганды идей революции посредством возведения монументов. Монумент Советской конституции, открытый в канун первой годовщины Октября, был одним из первых в череде произведений, созданных в рамках этого проекта. В данной статье реконструируются этапы создания памятника, акцентируется внимание на сложносочиненной иконографии образа Свободы, созданного Н.А. Андреевым. Ретроспективно рассматриваются искусствоведческие оценки статуи Свободы Андреева, имевшие в советском искусствоведении тенденцию к трактовке образа в духе реализма. Проводится формально-стилистический анализ, позволяющий отнести произведение к стилю модерн. Обосновывается предположение о существовании комплекса причин, приведших к решению о сносе памятника в апреле 1941 г., к числу которых можно отнести политико-идеологические (смена парадигмы), художественные (несоответствие стилистики модерна задачам новой советской культуры), а также философские (несоответствие идеи «свободы», привнесенной большевиками из опыта Великой французской революции советскому общественному сознанию).

Статья посвящена проблеме выяснения степени присутствия имени и наследия историка-медиевиста и религиозного философа Льва Платоновича Карсавина в научном и общественно-политическом пространствах СССР поле его вынужденной эмиграции в 1922 г. Автор исследует выявленные им упоминания Л.П. Карсавина в официальной печати в контексте исторических событий. Показано, что ведущими факторами, обеспечившими внимание специалистов марксизма-ленинизма, стал выход книг о советском диамате неотомиста Г.А. Веттера, трудов по истории русской философии В.В. Зеньковского и Н.О. Лосского и необходимость участия советских делегаций во всемирных философских конгрессах. Появление статьи о Л.П. Карсавине в «Философской энциклопедии» стало актом своеобразной легитимизации его имени в качестве значимой фигуры.

В историографической науке наблюдалось более внимательное отношение к наследию ученого, наряду с критикой допускающее признание ценных сторон его работ. Это внимание не ослабевало, и к середине 1980-х гг. историческое наследие Л.П. Карсавина стало объектом диссертационных исследований.

Смысл истолкования вины Эдипа, которое предлагает С.С. Аверинцев, коренится в позднейшей роли Эдипа как героя субъективности. Эдип – человек, первым переживший трагическую коллизию субъективности и одолевший ее: именно с этим постулатом Гегеля имеет дело Аверинцев. Открытие мифа современным человеком и конституирование им собственного мифа истории является подосновой «вопроса об архетипическом». Так сформулированная проблема непосредственно связана с участием модернистской мысли в интеллектуальных и политических драмах двадцатого столетия. Миф должен быть высветлен и преобразован в символическое (т. е. историческое) повествование, опираясь на презумпцию исходной трансцендирующей способности символа. Статья об Эдипе есть в этом смысле продолжение той логики самотрансцендирования, обнаруживаемой в мифе, которая оказывается и семантикой истории. Эта презумпция – несущий элемент теологии Аверинцева, которая имплантирована в его культурно-исторические исследования.

Настоящая публикация является заключительной частью работы, посвященной эпистолярному наследию позднего евразийства. В предисловии к публикации ставится вопрос о том, можно ли рассматривать евразийство как единый процесс – от зарождения в 1910–1913 гг. и до наших дней. Правый этап развития евразийской идеи – классическое евразийство, основой которого стали идеи Н.С. Трубецкого. После 1928 г. оно развивалась под руководством П.Н. Савицкого до начала Второй мировой войны, потом последовал арест лидера и многих рядовых членов движения. В статье показано, что второй этап евразийства – его «советская» версия в лице Л.Н. Гумилева и А.Н. Зелинского. Единство этих двух этапов можно увидеть из евразийской переписки, организованной Савицким около 1956 г. Савицкий, соединив через корреспонденцию Г.В. Вернадского, Л.Н. Гумилева, А.Н. Зелинского и других ее участников, создал евразийское научное сообщество, и, таким образом, новый этап истории евразийства. К статье прилагаются письма из указанной научной корреспонденции, которые ранее не были введены в научный оборот.

Статья представляет публикацию архивных материалов из лосевского собрания Российской государственной библиотеки – четырех писем свердловского философа Владимира Кузьмича Бакшутова (1926–2015), адресованных А.Ф. Лосеву в период с 1980 по 1986 г. В публикуемых письмах содержится обсуждение философских и политических вопросов, проблем советской идеологии и культурной политики периода перестройки. Источник раскрывает альтернативный образ Лосева, представленного Бакшутовым как мыслителя, лояльного советскому проекту, что контрастирует с более поздним каноническим образом философа как «последнего идеалиста» и носителя дореволюционной культурной традиции. Комментарий анализирует противоречивую фигуру самого Бакшутова – уральского философа, совмещавшего элементы советского дискурса, национально-консервативных взглядов и внутрипартийной оппозиции в КПСС – и рассматривает значение уральской интеллектуальной среды для истории советского обществоведения.

В статье проводится сравнительный анализ художественных стратегий арт-группы Doping-Pong и творческого дуэта Александра Виноградова и Владимира Дубосарского в контексте постсоветского искусства 1990–2010-х гг. Исследование выявляет различия в подходах художников к работе с советским наследием: Doping-Pong используют практики «культурного ресайклинга» и «фейк-ностальгии», создавая стилизованные образы утраченного прошлого через неоакадемическую живописную манеру. Виноградов и Дубосарский, напротив, обращаются к эстетике китча, фиксируя актуальную современность через смешение символов советской эпохи и реалий постсоветского капитализма. Статья демонстрирует, как в рамках реалистической живописной традиции формируются различные модели постсоветской идентичности: ностальгическая реконструкция памяти у Doping-Pong и ироничная документация настоящего у Виноградова и Дубосарского.

В статье на основе киноведения обоснована принципиальная возможность формирования полноценного научного знания в условиях гуманитарного познания. Для этого показана исходная уровневая структура познания, которая получает спецификацию с учетом характера реализации исследований в условиях гуманитарных дисциплин (эмпирический уровень познания рассекается на «измерения» исторических и онтологических исследований, теоретический уровень познания определяется как специфическое «измерение» абстрактного уровня познания, в условиях которого определяется также «измерение» концептуального познания, а в отдельный – конкретный уровень познания выносятся «измерения» исторических реконструкций и исторических интерпретаций). С учетом познаваемого, которым для гуманитарных дисциплин является деятельностная активность людей, методологией с использованием которой оказывается возможным ввод идеальных объектов, на основе которых может строиться теория, определяется деятельностный подход. Так как наличие теории предполагает доступность внечувственного познания возможного, находящегося в условиях физической данности, то это возможное, равно как его понятийные объяснения, в условиях гуманитарного познания может быть определено как познаваемое, находящееся в самом «измерении» теоретических исследований. Таким образом, киноведение или любая из гуманитарных дисциплин оказывается полноценной научной дисциплиной, в условиях которой оказывается реальным сформировать знание в от- ношении всей амплитуды вариативности возможного заданного теорией, тогда как единичное познаваемое, находящееся в физической данности – всегда будет оставаться только одним из реализованного, а реализованное, в отношении которого осуществляется историческая реконструкция – единственным вариантом теоретически выводимого возможного.