В статье рассматривается трансформация феноменологического метода в современной постметафизической теологии. Прослеживается путь от гуссерлевской трансцендентальной редукции через хайдеггеровскую онтологическую дифференцию и донологическую редукцию Мариона к радикальным стратегиям мышления о божественном у Дж.Д. Капуто, Р. Керни и Дж.П. Мануссакиса. Анализируя их подходы к проблеме редукции, автор показывает, как общее наследие Гуссерля и Хайдеггера приводит этих мыслителей к различным стратегиям мышления о божественном. Капуто развивает «хонтологическую редукцию», превращающую бытие Бога в событие-призрак и утверждающую «слабую теологию» чистого ожидания. Керни и Манусакис, напротив, предлагают проcопическую (эсхатологическую) редукцию, которая возвращает философию к лицу Другого как месту конкретной встречи с трансценденцией. Показывается, что в этих проектах редукция перестает быть процедурой «вычитания» повседневного, естественного мира ради доступа к трансцендентальному субъекту или фундаментальным структурам бытия, превращаясь в метод углубленного внимания к конкретным, телесным, часто маргинальным феноменам, в которых мерцает след иного. Делается вывод, что трансформации феноменологической редукции в современной религиозной мысли свидетельствуют о поиске неметафизического языка для описания религиозного опыта, а также о возвращении философии полноты телесного, эстетического, этического и эсхатологического измерений. В статье демонстрируется, что дискуссия о методе в постметафизической теологии определяет понимание божественного бытия, нашу ответственность перед Другим и саму задачу мышления в эпоху «после Бога».

В статье рассматривается проблематика времени и истории в генетической феноменологии Гуссерля. Проблематизируя тезис Хайдеггера, согласно которому историчность мышления осталась совершенно чужда гуссерлевской феноменологии, а позиция Гуссерля по отношению к истории исчерпывается критикой историцизма в программной статье «Философия как строгая наука», автор демонстрирует принципиальную значимость проблематики историчности в проекте генетической феноменологии. Переход Гуссерля к генетической феноменологии представлен как попытка преодоления разрыва между анализом темпоральности опыта и статическим описанием структур субъективности, не учитывающим ее временной характер. При этом модель исторического времени в смысле генетической феноменологии задается понятиями седиментации и хабитуализации. Показана феноменологическая амбивалентность истории как процесса проблематизации и депроблематизации смысла. Исходя из этого, автор эксплицирует историзированную форму двойной бухгалтерии, которая представляет собой синтез феноменологической проблематизации и непроблематичности нефилософской жизни. Тематизируется структурное соответствие интерпретации двойной бухгалтерии в генетической феноменологии хайдеггеровскому истолкованию истины и события как единства раскрытия и сокрытия. Отталкиваясь от этого соответствия, в заключительной части статьи автор раскрывает параллелизм гуссерлевской и хайдеггеровской модели исторического времени, включающий в себя дилемму генезиса и события.

В статье рассматривается вопрос о том, в каком смысле логика трактуется М. Хайдеггером в качестве метафизики истины. В этой связи здесь показано, что этот философ исходно определяет логику как науку о речи. Структурным моментом последней выступает апофантическое высказывание, в котором традиционно видят «место» истины. Хайдеггер считает, что это производное понимание истины. Истина как соответствие высказывания сущему оказывается возможной исключительно постольку, поскольку сущее, которое высказывание призвано дать увидеть, уже раскрыто в том, что и как оно есть. Но раскрытость сущего сама требует в качестве своего условия разомкнутости Dasein. Такая разомкнутость и есть наиболее фундаментальный уровень истины в хайдеггеровской онтологии. В задачи логики как метафизики истины поэтому входит: (1) показать структуру разомкнутости из структуры временности как смысла бытия Dasein и (2) проследить и деструктурировать экзистенциально-онтологический генезис истины как раскрытости сущего и истины как соответствия предикативного высказывания сущему. Центральным моментом в этой связи выступает структура-«как» толкующего понимания и высказывания. В статье выдвинуто предположение, что герменевтическое «как» лежит в основании истины как раскрытости сущего, а апофантическое «как» – в основании истины высказывания. В заключение ставится вопрос о том, не остается ли у Хайдеггера логика как метафизика истины, осуществляющая деструкцию основанной на структуре апофантического высказывания «школьной логики», все еще зависимой от этой логики.

В этой статье мы хотим представить истоки и методологическую реализацию концепции «эротической редукции» Ж.-Л. Мариона. Мы анализируем проводимое в ней сближение эротической и религиозной аффицированности воплощенного субъекта. Эротическая редукция выявляет субъекта как того, кому даровано бытие, кто уже наделен чувствующей плотью, восприимчив к наслаждению и страданию и открыт другому. Для возвещения этого измерения Марион предлагает выражение «Вот я!», отсылающее не столько к библейскому источнику, сколько к работам Э. Левинаса. В статье прослеживается различие между использованием этого выражения у Левинаса и Мариона. Для Левинаса это момент, где субъект возникает в винительном падеже, как субъект призвания и ответственности. У Мариона это выражение обозначает субъекта, открывающего эротическое измерение и обнаруживающего, что его телесность, его бытие и аффективность удостоверяются извне. Субъект возникает как субъект призыва и дарования, субъект в звательном и в двойном дательном падеже.

Принимая во внимание аффицированность Богом, это различие мы истолковываем как различие в предписанном исполнении дескрипции: у Левинаса выражение «Вот я!» работает как троп, смещая отношение с Бога на ближнего. У Мариона оно работает как основа эротической логики, как аналогия, которая открывает логику взаимного дарования и двойного смыслоконституирования.

В статье рассматривается один из наиболее важных аспектов наследия двух мыслителей русской эмиграции, в котором они проявляют свой особый интерес к немецкой мистике. Приводятся основания, позволяющие, по мнению автора, сопоставлять между собой их взгляды и концепции с методологической точки зрения. Отмечается, что, при отсутствии явных признаков творческого взаимодействия Н.А. Бердяева и В.Н. Лосского, можно констатировать сходство направлений их исследований. Автор полагает, что в обращении к теме немецкой мистики, как и в ряде других вопросов, В. Лосский следует за Бердяевым, пытаясь, в то же время, критически переосмыслить его выводы. Приводятся примеры такого переосмысления в вопросах отношения Церкви к гнозису как стремлению познать Бога и тайны бытия мира, к мистическому богословию и вообще к мистике как опыту вхождения человека в Божественную жизнь. Основную часть статьи составляют обзор и сопоставление оценок Бердяевым мистики Я. Бёме и М. Экхарта и замечаний В. Лосского, сделанных им в своей незавершенной диссертации об «отрицательном» богословии М. Экхарта. По выводам автора, Бердяев, в отличие от В. Лосского, ограничивается только общим обзором и констатацией своего личного восприятия учения Я. Бёме и М. Экхарта. Достаточно субъективна и его интерпретация церковной святоотеческой мистики. В. Лосский, со своей стороны, пытается быть более объективным и проводит научный анализ учения родоначальника немецкой мистики. В конечном итоге он показывает существенное различие между опытом и учением Экхарта, неоплатоников и канонизированных Церковью христианских подвижников.

Статья посвящена анализу батальных сцен в гробнице номарха Инти в Дешашехе (конец V династии) как уникального источника для реконструкции визуальной репрезентации образа мира в эпоху Древнего царства. Исследование базируется на предпосылке, что изобразительные памятники Древнего Египта выполняли не только декоративную, но и мировоззренческую, конструирующую функцию, являясь инструментом визуализации и закрепления в сознании населения ключевых идеологических концептов. Основное внимание уделено иконографическому анализу сцены осады азиатской крепости, рассматриваемой как сложный семиотический текст, построенный на фундаментальной для египетской культуры оппозиции «порядок – хаос». В работе доказано, что художественные средства (композиция, система жестов, этнические маркеры) использовались для создания предельно ясного визуального противопоставления между египтянами как носителями организованной, структурированной силы и азиатами как воплощением хаоса. В исследовании также поднят вопрос о включении иконографии, ранее бывшей сугубо царской, в частную гробницу, что связывается с несколькими факторами – изменением канонических правил в искусстве, должностью Инти как «надзирателя царских крепостей» и его стремлением к посмертной легитимации через демонстрацию участия в поддержании миропорядка. Основные выводы указывают на то, что батальные сцены эпохи Древнего царства, в частности в гробнице Инти, не просто фиксировали событие, но и отражали ключевые аспекты государственной идеологии, воплощали отдельные элементы картины мира.

Статья посвящена одной из первых частных картинных галерей, которая была открыта в 1862 г. в Москве крупным предпринимателем из среды старообрядчества Василием Александровичем Кокоревым. При планировании галереи В.А. Кокорев создал целый культурный комплекс, состоящий из лекционного зала, необычного трактира-клуба, прекрасных садов и музейных залов, сочетающих в себе последние европейские достижения и традиции русской архитектуры. Уникальная галерея, хранящая коллекцию живописи русских и европейских художников, графики и скульптуры, просуществовала всего несколько лет и была забыта на долгие годы, в том числе был утрачен и ее адрес. В данной работе создание общедоступной галереи В.А. Кокорева рассматривается в общем контексте развития музеев в России XIX в., анализируются условия посещения, особенности экспозиции. Автором статьи впервые в научный оборот вводятся материалы из фондов Центрального государственного архива города Москвы, содержащие планы и описания владений в Большом Трехсвятительском переулке в Москве. Выявленные архивные сведения позволили уточнить местоположение галереи и предположить ее архитектурный облик.

В статье рассматривается репрезентация авторитарного и конформистского характера в европейском и американском кинематографе второй половины XX в. (на примере фильмов «Конформист» Б. Бертолуччи, «Лакомб Люсьен» Л. Маля и «Зелиг» В. Аллена). Исходной точкой анализа становится роман Ф.М. Достоевского «Бесы» и понятие «стыда собственного мнения», которое трактуется как отсутствие рефлексии, собственной идеологии и устойчивой идентичности. В отличие от социологических и психологических исследований авторитарной личности (Т. Адорно, Э. Фромм, Х. Арендт), кинематограф предлагает особый способ визуализации внутренней пустоты и непроницаемости героев, которые оказываются идеальным материалом для тоталитарных идеологий. Особое внимание уделяется приемам «негативной репрезентации»: отказу от психологической мотивировки, использованию стеклянных преград, светотеневой композиции и кастингу непрофессиональных актеров. Именно художественная форма позволяет зафиксировать то, что ускользает от вербальной артикуляции, – отсутствие характера как устойчивую антропологическую черту.

Статья посвящена анализу русскоязычного научного дискурса о феномене «медленного кино» на материале работ Ю.В. Исаевой, Н.А. Зименкова, К.Н. Беспаловой и Л.Б. Клюевой. В настоящем исследовании выявляются исходные предметоформирующие положения и противоречия внутри логики предложенных современных концептуальных моделей. В рамках работы рассматриваются стратегии разбираемых исследователей, включающие формально-эстетический, социокультурный, интенциональный и перцептивный подходы. Особое внимание уделяется деконструкции исследовательской аргументации с целью выявления механизмов, посредством которых конструируется дискурсивная модель «медленного кино», для реализации чего применяется метод распредмечивания.

Проведенный анализ демонстрирует, что, несмотря на стремление авторов преодолеть редукцию «медленного кино» к совокупности условноустойчивых формальных характеристик, рассматриваемые тексты сохраняют зависимость от традиционных описательных моделей. Вместе с тем при выявлении внутренних противоречий обнаруживается смешение уровней анализа данного кинематографического явления, что обусловливает нестабильный статус предложенных концепций в рамках содержания понятия «медленное кино».

В результате «медленное кино» функционирует не как строго определенная кинематографическая категория, а как дискурсивная конструкция, вариативно интерпретируемая. В настоящем исследовании предпринимается попытка первичной систематизации выявленных положений, а также делается вывод о необходимости дальнейшего теоретического уточнения содержания понятия «медленного кино» с целью последующего формирования его более согласованной модели.